Если Вы нашли неточность в тексте или у Вас есть информация, косающаяся данного материала, то Вы можете сообщить нам об этом, используя эту форму.

События 1904 – 1905 годов

Елизарова А.И. Воспоминания.
 Литературный фонд МЗДК. Машинопись.
Стр. 103 - 

 Наступил 1904-й год. В январе объявлена русско-японская война. Никому не хотелось идти на эту войну. Порт-Артур далек, зима, холод. На край света надо идти выручать его. Наш город хотел устроить торжественные проводы защитникам, отправлявшимся на Дальний Восток, но боясь какой-нибудь заварушки со стороны бойцов, тихо, без шума отправил первый эшелон. По годам моему мужу тоже надлежало идти, снарядили ему солдатскую котомку, земство устроило ему проводы, а ему еще была назначена комиссия, с осени он болел бронхитом, пошли мы с ним в казармы, а около казарм народа тьма, мужья в казармах проходят комиссию, а жены стоят, ждут, осталась и я, долго ждала, выходит, гляжу улыбается, а как понять, то ли меня успокоить хочет, то ли от радости освобождения улыбается. “Освободили”, – говорит, – “пойдем к бабушке зайдем, успокоим ее, а там скорее домой, там ждут – не дождутся”.

И опять наша жизнь вошла в колею. На Дальнем Востоке война, а у нас спокойно. (…)В народе волнения, небывалые дела творились, то слышишь – одна фабрика забастовала, то другая, то поезда стали, недовольство в народе правительством, требуют у царя свободы слова, свободы печати, рабочие недовольны хозяевами, требуют повышения зарплаты, сокращения рабочего дня. Наш тихий, спокойный Дмитров – и тот заговорил, волна докатилась и до него.

Шел уже 1905-й год. Слышим, забастовала Вербилковская посудная фабрика, требует того же, что требуют и везде и, кроме того, смены начальства, за Вербилками бастует и стекольный завод, что в Запрудне, за ними и Ляминская фабрика (теперь Яхромская). Требования те же и “Долой директора Бордмана!”

Но тут живо явились “усмирители”. Был октябрь 1905 г., 20-е число старого стиля, день для меня незабываемый на всю мою жизнь. День выдался солнечный, ясный, но морозный. Следующий день, 21 октября праздник: восшествие на престол Царя Николая, следующий, 22-го – опять праздник: Казанская. Думаю, пойду после занятий на два дня в Дмитров. Ребята тоже неспокойны, устали, погулять хочется, два праздника впереди. Начались послеобеденные уроки, уговорились кончить не в 4, а в 3 часа, чтоб засветло дойти до Дмитрова. Вдруг слышим – в Дмитрове в соборе звон, ребята заволновались, слыша что-то небывалое. В это время никаких церковных служб не бывает. Говорю: “Ребята, успокойтесь, вероятно, царь какие-нибудь свободы дал народу, это, вероятно, благодарственный молебен”. Вдруг отворяется дверь, и Фекла, школьная техничка, вызывает меня и взволнованно говорит, что в Дмитрове, что-то неблагополучно, кого-то бьют, кричат, что всех земцев перебили, так говорила тетка Василиса Мухина, она сейчас пришла из города и своими глазами видела: кого-то били, кого-то с лошади стащили, только ничего не поняла, а слышала, что бьют земцев. А мне уж это дело знакомо, я уже слушала, что в одном из уездных городов не только служащих избили, а и самую управу подожгли, а у нас, не то в Куликове, не то в Рогачеве, учительницу вытащили из школы и побили. Что делать? Хотела в Дмитров идти, Фекла не пускает, боится за меня, как бы я в заварушку не попала, говорит: “Подождите, вечером Шелобановы из города приедут, узнаем, тогда можно будет ехать”. Шелобанов Федор Гаврилович был крестьянином Подчеркова – попечитель моей школы, у него была продовольственная лавка в Дмитрове в рядах и в Подчеркове чайная лавка, а жил он в Подчеркове и каждый день ездил. Дождались.

Осенний день короток, стало смеркаться, а на сердце неспокойно: что творится в Дмитрове? Посылаю Феклу к Шелобановым узнать, в чем дело – кого били? За что? Гляжу в окно, жду. В окно случат, стоит человек с фонарем, и Фекла с ним. Отпираю, впускаю. Оказывается, Шелобановы, обсудив все, решили посоветовать мне идти сейчас же в Дмитров и дали мне провожатого – своего работника Федора – и советовали именно не ехать, хотя у них была лошадь, а идти, чтоб не попасться в руки разгулявшейся толпы. Я уже не стала расспрашивать, поскорее оделась, простилась с маленькой Наденькой и пошли. Снегу еще не было, но земля была мороженая, как камень. Только мы вышли из села на открытую гору, слышим, в городе пьяное пение, гармошка. Говорит Федор: “Это наши гуляют”. Я спрашиваю его: “А почему же ты не гуляешь?” Говорит: “Мне Федор Гаврилович дал пятерку и не велел касаться в это дело”. – “Что же это за дело?” – спрашиваю я. Он говорит мне, что все торговцы, все фабриканты больших и малых фабрик, все кустари-хозяйчики, все взволнованы, боятся народных требований, а Земскую Управу считают самым гнездом, откуда идут все “вольные” мысли. Они собрались в магазине Караваева, там у них было закрытое собрание, и постановили самовольно “поучить умников”, речь была и об учительницах, и об акушерках земских, и решили 20-го октября, накануне празднования восшествия на престол Государя Императора Николая II-го, на площади около собора отслужить торжественный молебен за здоровье Государя Императора, а там, кто как сумеет, учинить расправу, не давая народу расходиться. Для этого каждый хозяин должен был напоить своего работника и отпустить на молебен, а там его дело. Работники знали, кого и на что надо “учить”.

Я еще раньше знала, что “хозяйчики” не любят Земства. Один из них, разговаривая со мной, так бранил Земство, бранил и крамольниками и безбожниками и всякими непотребными словами и рассказал такой случай: “Вашего Гардера (это члена Управы А.П.Гарднера) убить мало. Шел по городу крестный ход, Ваш Гардер навстречу и колпака не ломает, поравнялся с крестом и шапки не снял, уж я хотел ему по башке палкой стукнуть, да неприлично во время хода, и уж когда-нибудь дорвусь до него, попадется мне”.

Так вот, собрались торгаши в магазине Караваева и удумали: 20-го октября, накануне празднования восшествия на престол Государя Императора Николая II-го, собраться всему городу на Соборной площади, вызвать соборное духовенство и перед собором отслужить торжественный молебен за здоровье Государя Императора, даровавшего свободы и, не давая расходиться народу, учинить расправу над земцами, над акушерками, и особенно они не любили акушерку нашей Дмитровской земской больницы Ксению Никитичну Воловик, которая очень открыто возмущалась несправедливой казнью Семенюка. Все это знала черная сотня, и, подпоив своих работников, и дав им указание кого надо “учить”, отпустила их на гулянье.

По удару соборного колокола все учреждения потянулись к собору, вышла и Земская Управа, ничего не подозревая. Торжественно был отслужен молебен, и только успели последний раз пропеть “многая лета”, как из толпы кто-то громко выкрикнул: “А теперь вечная память Николаю II”, и этот возглас был началом. Схватили Николая Васильевича Бородина – секретаря Земской Управы, побили его, да он как-то сумел вырваться, скрылся в Управе, заперся. Член Управы Матвей Николаевич Поливанов кинулся к извозчику, вскочил, а уехать не пришлось: стащили с извозчика и начали молотить. А с Филиппом Филипповичем Тимофеевым – страховым агентом, так было: он все еще ни как не мог понять, что такое происходит, кого и за что бьют, стоит и глядит, что дальше будет. Подходит к нему старик-кузнец Алексей Васильевич Куликов. Старик этот был в Дмитрове в почете, у него была большая каменная кузница, где работали его сыновья и работники. Остановился старик против Филиппа Филипповича, снял шапку,

истово перекрестился, взял в руки клюшку: “Господи благослови, во что господь нас поставит за царя-батюшку”, да клюшкой огрел Филиппа Филипповича по голове, попал по лицу, переломил переносье, не успел тот обернуться, как клюшка пошла работать и по спине, и по затылку. Доставили в больницу и его, и Поливанова. Поливанов скоро вышел, а Филиппу Филипповичу не скоро нос залечили.

Большинство земцев попрятались в Управе, заперлись, а потом задним выходом поразбежались по домам. Напрасно ломились. Управа опустела.

Муж мой был предупрежден этим не самим Федором, работником Шелобановых, о предстоящем побоище, и он вовремя скрылся и отсиживался до темноты в лавке Шелобановых и остался цел.

Вошли в город, песни где-то недалеко раздаются. Через центр мы не пошли, а около Сретенской церкви свернули берегом Березовца, дошли до Луговой улицы, а затем с Луговой на Введенку, теперь Рогачевская. Подходили к нашему дому – ни огнинки. Позвонила раз-другой, слышу шаги. “Кто там?” –голос дедушки-свекра. Я отозвалась, отпер, мы вошли. Наша большая столовая чуть освещена маленькой лампочкой, на столе самовар, а за столом сидят все мужчины, только одна моя свекровь с ними. Оказывается, это все учителя городского училища, сотрудники моего деверя Василия Михайловича пришли спасать моего мужа, уговаривали его идти в училище, туда уж никто не заглянет, не догадаются.

Расплатился муж с Федором, пошел тот в Подчерково, а к нам опять звонок. Опять впустил старик-дедушка, приехала моя золовка Анна Михайловна, которая учительствовала в Новинках. На ней лица нет: “Что такое творится у вас в городе? Меня чуть не стащили с телеги; толпа пьяных около монастыря встретила нас, кричат: “Это акушерчока в шляпчоке, тащи ее!”. Хорошо, лошадь хорошая, Николай огрел одного кнутом, нахлестал лошадь, и мы успели скрыться”.

Рассказали ей, в чем дело, пили чай и все поджидали – вот явятся. Так и не явился никто. Должно быть, далеко живем, устали, утомились, а к другим приходили, были и у бухгалтера Седова, у Золотова, да ничего не нашли, все отсиживались, кто где. Ксения Никитична Воловик в казначействе скрывалась, Филипп Филиппович Тимофеев три дня в больнице отсиживался.

Уходя, Федор нас успокоил, говорит: “Расходитесь и ложитесь спокойно, все очень пьяны, к Вам не пойдут, а завтра все-таки поопасайтесь, ведь к кому ходили, наверное, те откупались, не у всех в доме вино есть, кто деньгами; пожалуй, и завтра гулянку устроят”.

Учителя разошлись, старики легли, а мы до утра сидели, все поджидали второго моего деверя, Ивана Михайловича, который в это время исправлял должность квартального надзирателя у нас в Дмитрове. Мы беспокоились за него, как бы не попал впросак с этой историей, как поглядит начальство, на чьей стороне оно будет, а рапорт подавать обо всем случившемся ему придется.

Так и не дождались мы его, пришел только утром, расстроенный. На следующий день я с утра не решилась идти в Подчерково. У меня неспокойно было на сердце: что-то делается в Подчеркове? Все ли благополучно? Ведь у меня там осталась маленькая Наденька. И в половине дня мы с мужем отправились в Подчерково. Шли мы с ним не городом, чтоб не попасться на глаза кому не следует, шли той же дорогой, какой я шла в Дмитров накануне.

В Подчеркове оказалось все тихо, спокойно. Наденька была здорова, обрадовалась нам. Вечер и ночь прошли благополучно, никто нас не пугал, но мы из школы никуда не выходили, никому не казались.

На другой день утром муж пошел в Дмитров в Управу, пора и за работу приниматься. Земцы все собрались, кроме Филиппа Филипповича, тот еще был в больнице. Вылечить разбитый нос оказалось не так то легко.

День учебный. Собрались ребята в школе. Занятия шли как следует, а вечером пришлось поволноваться. Было 6 часов вечера. Сидели мы в кухне, окна наглухо занавешены, на столе кипел самовар. Против окон не садились, все еще опасались: не пустил бы кто камнем. Наденька была у Феклы на руках. Слышим голос: “Брось, не надо, пойдем!” – и в это время камень бухнул прямо в дверь крыльца. Мы вскочили, испугались, вот, думаем, сейчас посыпятся стекла, но все обошлось благополучно, буяны ушли, и больше уже это не повторялось. Свои крестьяне этого не могли сделать, они хорошо относились и ко мне, и к школе. Это были, конечно, не наши.

А дома у нас в Дмитрове обстояло не все благополучно. Деверю моему, Ивану Михайловичу, который в это время был в Дмитрове квартальным надзирателем, пришлось давать письменный отчет высшему начальству в Москву обо всем случившемся, и он без всяких прикрас изложил, все как было. Оказывается, сверху уже дано было распоряжение замять это дело, но было уже поздно, рапорт был уже подан. На следующий день сверху пришло распоряжение: “Арестовать квартального надзирателя Елизарова”.

Но у Ивана Михайловича были друзья по работе, которые придержали грозное распоряжение, а его уведомили и посоветовали на время скрыться из Дмитрова, и вот он, ночью, пешком, отправился в деревню Новинки, которая ютится где-то по дороге к Загорску, там была учительницей его сестра Анна Михайловна. Но убежище это было ненадежно, он там жил, но не дремал, решил совсем навсегда оставить Дмитров и послал письмо в Киев своему бывшему приятелю, который тоже, ища справедливости, оставил Дмитров и перекочевал в Киев, поступив в контору при постройке железной дороги, которая велась от Киева к побережью Черного моря.

Товарищ живо откликнулся: “Приезжай скорее”. И вот Иван Михайлович явился домой, спешно собрал свое незатейливое имущество, простился с родителями, с нами, с родным домом и уехал на сторону искать счастья.

В Киеве он тут же получил работу, скоро женился на киевлянке, зажил семейной жизнью, в хорошей квартире, а наша семья немного разгрузилась.

Прошла неспокойная волна, и опять все затихло в нашем Дмитрове, и потекли день за днем, похожие один на другой. Зима вошла в свои права. В декабре 6-го числа родилась у меня вторая дочка, которую я назвала Лидией, именем своей сестры. Ребенок был здоровый, крепкий, и я была здорова. Прежде нас отпусками не баловали, декретных отпусков не полагалось, и на десятый день я уже была в школе.(…)

Яндекс.Метрика Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.
При размещении информации с данного ресурса активная ссылка на него обязательна. Для детей старше 12 лет

Разработка сайта