Если Вы нашли неточность в тексте или у Вас есть информация, косающаяся данного материала, то Вы можете сообщить нам об этом, используя эту форму.

Гражданская война. Разруха.

Елизарова А.И. Воспоминания.
 Литературный фонд МЗДК. Машинопись.
Стр. 130 --

Еще шла гражданская война. Поля Украины где вытоптаны, где сожжены. А где взять хлеба, кроме Украины? И начался у нас голод, да такой голод, не дай бог и вспоминать о нем. Революция застала нас врасплох, никаких запасов мы не имели: ни хлеба, ни картошки, да на что было запасать, когда кругом торговля и магазины, и лавочки, и базары, и застал нас голод с пятью мешками картошки на всю зиму до новой.

Картошка, бывало, у нас так покупалась: выйдет моя свекровь в воскресенье около дома на лавочке посидеть. Дело к вечеру, базар разъезжается. Едет дяденька с базара, мешки с картошкой в телеге, видно, подорожился, не распродал. “Михайловна, здравствуй! ” – кричит с телеги. – “Купи картошки!” – “Почем?” – “Рубль мешок” – “Ну-ка, покажи”. Встает мужик, несет в картузе картошку на показ. “Давай по восемь гривен, возьму 7 мешков”. Соглашается мужик, и картошка у нас в подвале, хватит ее на всю зиму. В лавках крупа всякая, на базаре и рыба, и мясо всегда есть.

Все спасение наше было – это “пуговицы”. Пуговицей у нас называлась самая мелкая картошка, которую мы покупали в большом количестве для поросят. Но в этом году поросенка мы зарезали ранней осенью, боясь остаться и без такой картошки, семья наша прибыла: две золовки мои учительствовали в Москве, но, убоясь голода, сбежали, одна, меньшая, поступила в Дмитрове в начальную школу, другая – переменила квалификацию, поступила в контору Союза Дмитровских кооперативов. Все работали, в половине девятого наш дом пустел, мы – на работу, ребята – в школу, а потому поднимались утром очень рано. Я затопляла печку и большой котел “пуговиц” задвигался туда, за ним двигался  котел со щами к обеду. Поднимались и остальные члены семьи – у каждого было свое дело: кто шел доить корову, кто за водой, кто по дому убираться, а ребята в ряд становились к лавочке в кухне, вынимались “пуговицы”, и начиналась ребячья работа – чистить “пуговицы”; очищенная “пуговица” высыпалась на большую сковороду, поливалась молоком, вместо масла, и опять двигалась в печку.

Закрыв печку, вся семья садилась за завтрак – есть “пуговицы” со своим испеченным хлебом. После завтрака пился “чай” – сушеная морковь или кормовая свекла, а вместо сахара делали лепешки из ржаной муки на сахарине, величиной с 3 копейки, по одной штуке на каждого.

После завтрака и чая все расходились по своим делам.

Несколько слов о нашем “хлебе”. Муки у меня было очень мало. Из одной муки у меня бы и на месяц не хватило. Приходилось составлять хлебы из чего-то. Остались у меня жмыхи подсолнечные в виде больших четырехугольных лепешек, недолюбливали поросята их: брала такую лепешку, топором колола на куски, укладывала их в большой котел и наливала теплой воды, чтоб размочить куски. В другой такой же большой котел я клала жмых свекольный – небольшие кирпичики. Оба чугуна ставились в печку на весь день и всю ночь, получалась темная масса, масса выкладывалась в квашню, туда всыпался один ковшик ржаной муки, клалась закваска, и нужно было рукой месить эту колючую массу. Кожура подсолнечная страшно колола руки, а как терпели наши желудки? Да ни один из ребят не заболел, все обошлось благополучно. Но хлебы эти не резались ножом, они разваливались на куски, вкус их был пресный, а запах – подсолнечником.

Вспомнишь сейчас об этом хлебе – поднимается тошнота. А тогда ели, а настоящего-то хлеба ржаного нам выдавали тогда только по 150 грамм, мы его пили с чаем вместо сахара. Купить хлеба было тогда невозможно: если и был у крестьян хлеб, так они боялись продавать его – продашь, а самого, что ждет? Никто не знал, что будет впереди. Картошку – и ту трудно было купить, можно было только выменять на мануфактуру, а где ее возьмешь?.

Вот из-за хлеба то я пошла на преступление – покаюсь: в богадельне, что была через два дома от нас, помещались престарелые, одинокие старики и старухи, были они на иждивении земства частью, а части выдавал на содержание им город. Была у них заведующая, да две технички: одна ходила, убирала за ними, другая была кухаркой. Кухаркой-то была наша подчерковская Настасья Бакланова, мать моей ученицы. Поведу я, бывало, теленка своего в переулок за богадельню на травку гулять, Настасья уж поджидает меня, стукнет мне в окно, откроет форточку: “Возьмите в канаве под кусточком”. Привяжу теленка, сама в канавку, а там под лопушком кусочек хлебца. Я как святыню несу его домой ребятам, а они уже ждут. Это было почти каждый день. Кусочек сейчас же делится на части, и я включаюсь в этот паек, и, как драгоценный гостинец, съедается. Как вспомню об этом – краска стыда выступает. У кого отняла? Кому убавила кусок? Голодно всем.

Обедали мы часа в 3-4, когда соберется вся семья. За обедом неизменные щи из кислой капусты с прибавлением картошки, а на второе – или по куску своего плохого хлеба с молоком, или по нескольку картошек тоже вприкуску с молоком, но в лучших случаях “хрустальная каша” – это сваренные высевки проса. Их как ни вари, они будут всегда хрустеть на зубах; они лезли и под язык, и за щеки, и их можно было провожать только молоком. За то, что она хрустела на зубах, моя маленькая Тоня прозвала ее “хрустальной”. Это было все же наше любимое блюдо по тогдашнему времени, но достать ее был большой труд, нам доставали ее мои дети: с вечера на дверях не то сарая, не то какой-то лавчонки на базарной площади вывешивалось объявление:

“Завтра (такого-то числа) в 9 ч. утра будет выдаваться просо”. Охотников за этим просом много, хоть с вечера занимай очередь. Я делала так: в назначенное число вставала, как и всегда в 3 часа утра, доила корову, отправляла в стадо и будила ребят: Лиду и Тоню, а иногда и Колю. Поила их парным молоком и отправляла в очередь. Тут же на земле укладывались досыпать, положив под головы сумки, а под себя – свою одежонку. Так делали все: и старые, и малые, и взрослые, и дети, и площадь, усеянная спящими, казалась полем битвы, усеянным трупами.

В 9 часов вся площадь оживала, вскакивали спящие, начинался шум, гвалт, кто сумку потерял, кто карточку на просо – и брань, и слезы – все услышишь. Пробили на площади часы, и заветная дверь открывалась: получайте просо. Какие радостные бегут, бывало, ребята с сумками: “Сегодня хрустальная каша”.

Правда, с картошкой мы скоро справились: в следующую же весну по деревням насадили этой самой “пуговицы”. Крестьяне за деньги охотно давали землю на своих полевых участках. Сами и обрабатывали – пахали ее, наше дело – весной посадить в готовую землю, летом прополоть, а осенью собирать урожай. Хоть неважной картошки, а набрали много, да от плохого семени не жди хорошего плода. Но были рады и такой. А вот с одеждой и обувью хуже обстояло дело: магазины, лавки закрыты, купить негде, а запасов у меня не было, на учительское жалование не очень разгуляешься. Хорошо, что еще в какой-то деревне крестьяне на самодельных станах втихую работали какую-то ткань – нечто среднее между мешковиной и холстиной, и цвета она была, как мешок. Вот из этой-то мешковины я и нашила и себе, и девочкам платья, в них они и ходили в гимназию.

Обувь тоже купить негде было. Сапожников-башмачников было много, а берутся шить только из хозяйственного материала. Пошла я по чуланам, по чердаку, по сушилам собирать старую, худую обувь, хвать, и пригодилась. Сапожник взялся из старых сапог перекроить и сшить обувь – нечто среднее между сапогами и башмаками, те же сапоги, только покороче. Обулись мы все в такие сапоги и ходили – кто на работу, кто на учебу.

А голод, денег мало, ездили люди в “хлебородную”, привозили понемногу, да на дорогах-то было неспокойно: шла гражданская война. Зачастую были случаи: соберет человек свои последние крохи, купит в “хлебородной”, а вывезти не придется, по дороге банда отнимет все.

Но в августе того же года у нас из Дмитрова собралась организация железнодорожников ехать за хлебом. Хлеб нужно было вести тайно, во избежание неприятностей по дороге, а потому вагоны с хлебом нужно было замаскировать. Для этого в хлебных вагонах сделаны были вторые стены, точно такой же отделки, как и первые, а в промежутках можно было прятать мешки с хлебом.

Собрались, но один из членов этой организации заболел и предложил моему мужу занять его место. Он, конечно, согласился, взял с собой брата своего, Василия Михайловича, который был в это время дома, так как были еще каникулы, а он был педагог. Хлеб был закуплен в Воронежской губернии, доставлен благополучно. Только для нас поездка эта кончилась очень печально: Василий Михайлович был жертвой этой поездки. Ехать, конечно, пришлось в товарном вагоне, никаких лавочек не было, сидели на грязном полу, теснота, давка, и он как-то занозил большой палец правой руки о грязный пол. Занозу кое-как вытащили, а ни йодом, ни бинтом не запаслись. Тут же поднялась боль в руке, поезд не остановили, да и как в такое время отбиться от партии. Тащился поезд в обратный путь целую неделю, а рука болела, горела. Пошли красные полосы вдоль по руке. Ночью приехали домой в Дмитров, только на утро попал он в больницу, да попал, видимо, уже поздно. Не ампутировали ему руку, только разрезали в трех местах, выпустили черную, зараженную кровь и положили в больницу. Там он и двух недель не пролежал. 19-го сентября его уже не стало.(…)

 

Яндекс.Метрика Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.
При размещении информации с данного ресурса активная ссылка на него обязательна. Для детей старше 12 лет

Разработка сайта